Игорь репетировал роли зверей перед зеркалом в прихожей. Анастасия Федоровна тщательно протирала зеркало после репетиций, чтобы искоренить легкомысленные отражения зятя. Недостойные и глупые реплики висели в воздухе. Анастасия Федоровна прогоняли их, как мух.

«Ой, мои хорошие! Ой, мои золотые! А ведь я вас сейчас съем, мои ненаглядные!»

Константин Саввич обил дверь своей комнаты клеенкой, под которую обильно подстелил вату. Голос зятя стал глух. Игорь время от времени репетировал что-нибудь «для себя». Например, Хлестакова или Отелло, хотя до Хлестакова ему было так же далеко, как Самарину до академика.

Хлестаков получался ненатуральный – грустный, все понимающий, бессильный избавиться от обстоятельств, навязанных ему автором. Такой Хлестаков вызывал уныние. Вечерами, когда Константин Саввич читал Анастасии Федоровне романы Ольги Форш, из-за обитых клеенкой дверей доносились монологи.

«С Пушкиным на дружеской ноге…» Игорь произносил эту фразу иронически-печально, как бы говоря: «Вы же видите – я вру, но вру по обязанности, а вы верьте мне по обязанности. Так мы и будем друг друга обманывать».

Это раздражало Самариных. С Хлестаковым они не здоровались.

Константин Саввич честно пытался постичь психологию зятя. Ему не давал покоя диплом, спрятанный в ящике. Если бы не диплом, все было бы терпимо.

– Для чего ты на инженера учился? – спросил как-то Константин Саввич то ли у зайца, то ли у жирафа.

Зверь выпятил нижнюю губу и посмотрел через зеркало на тестя. Однако вопрос не застал его врасплох.

– Для мировоззрения, – сказал он. – Научное мировоззрение прививает человеку точность и правдивость. Именно эти вещи необходимы в искусстве.

«В искусстве!» – саркастически повторял про себя Константин Саввич, вглядываясь в афиши. Зять докатился до того, что стал играть роль огурца. Никакого творческого роста Константин Саввич не замечал.